На информационном ресурсе применяются рекомендательные технологии (информационные технологии предоставления информации на основе сбора, систематизации и анализа сведений, относящихся к предпочтениям пользователей сети "Интернет", находящихся на территории Российской Федерации)

Этносы

4 452 подписчика

Свежие комментарии

  • Эрика Каминская
    Если брать геоисторию как таковую то все эти гипотезы рушаться . Везде где собаки были изображены с богами или боги и...Собака в Мезоамер...
  • Nikolay Konovalov
    А вы в курсе что это самый людоедский народ и единственный субэтнос полинезийцев, едиящий пленных врагов?Женщины и девушки...
  • Sergiy Che
    Потому что аффтор делает выборку арийских женщин, а Айшварья из Тулу - это не арийский, а дравидический народ...)) - ...Самые красивые ар...

"Мешочники" и "продотряды" -- дети "Хлебной монополии" Керенского?

Из книги А. Ю. Давыдова "НЕЛЕГАЛЬНОЕ СНАБЖЕНИЕ РОССИЙСКОГО НАСЕЛЕНИЯ И ВЛАСТЬ: 1917-1921 гг.: МЕШОЧНИКИ"

К оглавлению

ГЛАВА 1 НЕЛЕГАЛЬНОЕ СНАБЖЕНИЕ В 1917 г.

ХЛЕБНАЯ МОНОПОЛИЯ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Важную роль в появлении слоя мешочников сыграло введение Временным правительством хлебной монополии, которая со временем превратилась в советскую продовольственную диктатуру. Хлебная монополия не только радикально усугубила трудности в обеспечении населения провизией (в 1917 г.

еще далеко не продовольственную катастрофу), но и содействовала расшатыванию экономических устоев огромной страны, разрушению главной составляющей всероссийского рынка — хлебной торговли.

Думается, немаловажную роль в разработке и проведении в жизнь монополии сыграло стремление многих русских интеллигентов следовать западному образцу, не учитывая национальных особенностей. Так, российские революционеры 1917 г. (в частности, руководитель продовольственной комиссии Петросовета, «продовольственный диктатор» Петрограда меньшевик В. Г. Громан) копировали мероприятия деятелей Великой Французской революции. Вспомним, что в 1792—1794 гг. французы — собственники хлеба были объявлены «простыми держателями его».1 Все «излишки» полагалось продавать по низким «максимальным» ценам муниципалитетам или на специальных общественных рынках. Предписывалось производить одинаковый для всех черный хлеб — так называемый хлеб равенства. Имена нарушителей вносились в списки лиц «подозрительных», которым грозила тюрьма или ссылка, а то и смертная казнь. Сурово карались французские предшественники русских мешочников. Один из декретов (от 26 июля 1793 г.) провозглашал: «Скупка есть тягчайшее преступление... скупщики будут наказаны смертью. Товары их конфискованы».2 Между тем острый дефицит продовольствия породил массовую скупку-продажу съестных припасов. Часть сверхприбылей продавцов хлеба передавалась государственным контролерам, развилось взяточничество. Торговлей занялись слуги, хозяева гостиниц, парикмахеры, кузнецы, сапожники и т. д. Для искоренения спекуляции и проведения реквизиций использовали продовольственную армию, жандармерию, регулярные части. Дело доходило до кровопролития, но пресечь вольный рынок никому не удалось. В XX в. лидеры русской революции увидят главную ошибку французских предшественников в недостаточно последовательном и радикальном пресечении свободной торговли. «К этому, однако, не были готовы люди 1793 г.», — писал в 1917 г. А. Я. Вышинский, состоявший в то время в меньшевистской партии.

Наряду с историческими аналогиями и образцами большую роль в выработке программы хлебной монополии в России в революционном году сыграл и притягательный образец Германии. Еще 4 марта 1917 г. тот же В. Г. Громан уверял, что «нам необходимо действовать так, как в Европе».3

Вот как обстояли дела в Германии. 25 января 1915 г. там был принят закон о хлебной монополии. С этого времени устанавливались твердые цены, нормировалось потребление продуктов путем введения карточек и пайков. Все запасы пшеницы, ржи, муки перешли во владение государства. Установился компромисс между государством и буржуазией, юнкерством, прочими собственниками. Общественные организации приняли активное участие в налаживании хлебного дела на новой основе, в создании аппарата снабжения. Всюду немедленно приступили к учету запасов. Деятельное участие в этом приняли, например, школьные учителя и учащиеся старших классов.4

Сельским хозяевам разрешалось оставлять у себя по два центнера зерна на человека. Часть хлеба они стали продавать по высокой цене горожанам. По утрам немецкие домохозяйки, оснащенные корзинками, отправлялись в окрестные села за провизией. Однако этот индивидуальный товарообмен не получил широкого распространения. Показательно, что в немецкой корзинке много не перевезешь — не то, что в русском мешке. Да и численность германских самоснабженцев далеко не достигла критического уровня. Нарушать закон немцам было несвойственно. А летом 1916 г. правительство еще раз строго-настрого запретило торговлю без выданных государственными учреждениями предписаний. За нарушение грозили крупным штрафом, высылкой или тюремным заключением. На всех вокзалах стали тщательно проверять багаж. По улицам ходили патрули, осматривавшие корзинки и узелки прохожих. Дело дошло до того, что берлинец, отправившийся на село, не всегда мог приобрести без карточки и простую морковку. Пресекалась торговля в городах, было закрыто много ресторанов за тайную продажу продуктов сверх установленной нормы. Ничего подобного массовому распространению движения мешочников в законопослушной Германии не произошло.5

Сразу отмечу, что проведение сходных мероприятий в России привело к прямо противоположным результатам. Причины — в особенностях народной психологии и государственной организации. Стоит упомянуть об исторически сложившемся устойчивом стремлении российского населения противостоять действиям государства. Еще М. А. Бакунин отмечал: «В немецкой крови, в немецком инстинкте, в немецкой традиции есть страсть государственного порядка и государственной дисциплины, в славянах же не только нет этой страсти, но действуют и живут страсти совершенно противные; поэтому, чтобы дисциплинировать их, надо держать их под палкою, в то время как всякий немец с убеждением свободно съел палку».6 И главное — катастрофические последствия осуществления хлебной монополии в России определялись крайней слабостью государственной власти. В этом — серьезное отличие от Германии. Трудно не согласиться с писателем М. М. Пришвиным, отметившим в 1920 г. в своем дневнике: «Организация держала германский народ, насилие держало русский».7 По мере развала государственной машины, способной осуществлять такое «насилие», исчезал всякий порядок. Самое же печальное состояло в следующем: в подобной ситуации российские вожди вели себя так, как будто у них под началом находилось по-прежнему сильное государство. Не поняли, что из окон Таврического дворца и Рейхстага открывались совершенно разные виды. Неадекватность представлений и поведения официальных лиц отчетливо проявилась применительно к хлебной монополии, которую в России провести в жизнь не было шансов с самого начала. В итоге власть блестяще продемонстрировала населению свое полное бессилие, а от ее авторитета не осталось и следа. Каждый начинал выживать в одиночку или объединившись с несколькими себе подобными. Поднималась волна русского мешочничества.

Таким образом, очень многое в переломном 1917 г. зависело от того или иного политического выбора. Однако вожди не сумели учесть особенности России. Вот как разворачивались события. После прихода к власти Временное правительство стояло на перепутье. Следовало либо форсировать огосударствление продовольственного дела — как в революционном Париже и в кайзеровском Берлине (к этому  звали прежде всего деятели продовольственной комиссии Петросовета во главе с В. Г. Громаном), либо сохранить основы свободной торговли (ее сторонниками были представители I Торгово-промышленного съезда, Временного комитета Государственной думы, сам бывший председатель думы Родзянко). Под давлением лидеров Советов выбран был первый вариант. 25 марта принимается закон «О передаче хлеба в распоряжение государства». Так было положено начало форсированному осуществлению монополии. Под хлебом понимали рожь, пшеницу, просо, полбу, гречиху, чечевицу, «всякого рода муку, отруби, крупы, всякие жмыхи». На большей части территории страны сельскохозяйственные производители обязывались передать «излишки» хлеба (т. е. все, что превышало определенный минимум) государственным продовольственным комитетам. Свободная торговля, в частности и мешочничество, категорически запрещались.8

Проводилась хлебная монополия поспешно. Подготовительная работа была непродолжительной. Хлебные цены определялись наскоро. Первоначально ведение дела поручалось Министерству земледелия, а с мая 1917 г. — вновь созданному Министерству продовольствия. Возник и общегосударственный Центральный продовольственный комитет, который — сессии его происходили в Аничковом дворце — руководил организацией закупок по твердым ценам и распределением продовольствия с помощью губернских продовольственных комитетов. Все эти комитеты образовывались на паритетных началах из представителей буржуазных (цензовых) и демократических организаций. В них входили деятели Советов, земских собраний и городских дум, в немалом числе — работники сельскохозяйственных, потребительских и кредитных кооперативов.9

Монополия довольно быстро распространилась на большинство основных видов потребительских товаров — обувь, ткани и т. д. Установив на них твердые (низкие) цены, государство фактически лишило себя товарообменного фонда. Например, аршин ситца на рынке продавался по 2 р. 50 к., а государство покупало его у производителей за 65 к. В итоге государственные заготовки тканей составили менее трети того, что планировалось. «Вряд ли такое количество окажется достаточным стимулом, чтобы побудить население производящих губерний отдать хлеб», — свидетельствовал уже в середине августа 1917 г. товарищ министра продовольствия А. И. Титов. И примерно так обстояло дело всюду. Тот же Титов заявлял: «На рынок попадает лишь ворованная кожа».10 Складывалась безвыходная ситуация.

Не стоит думать, что введение хлебной монополии немедленно привело к продовольственной катастрофе и росту мешочничества. На первых порах положение удавалось стабилизировать и решающую роль в этом сыграли кооперативы. Их значение в 1917 г. было первоочередным. Временное правительство дальновидно сделало ставку в продовольственной политике на кооперацию как на самую массовую общественную организацию. 20 марта оно издало «Положение о кооперативных товариществах и союзах», в соответствии с которым снимались все преграды на пути образования сельскохозяйственных, потребительских и прочих обществ. В принятом 25 марта «Временном положении о местных продовольственных органах» им отдавалось предпочтение при заготовке зерна и фуража.11

Российская кооперация обладала немалым потенциалом. Товарищества и общества брали на себя распределение продуктов. Так, в Петрограде в принадлежавших им магазинах в июне 1917 г. жители купили по твердым ценам 40 тыс. пудов сахара (из завезенных в столицу 75 тыс. пудов). Многие десятки тысяч кооперативов, сотни их союзов располагали ссыпными пунктами, элеваторами, транспортом. Причем организационная деятельность набирала темпы именно в 1917 г. Тогда была построена основная часть кооперативных пекарен, кузниц, а также мыловаренных, маслобойных, кожевенных, обувных, кондитерских, колбасных и других предприятий. Активно действовал Московский народный банк — центр кредитных товариществ; если в 1916 г. при нем функционировало 2 отделения, то в 1917 г. — уже 15.

С помощью (в первую очередь) кооперации органам Временного правительства удалось заготовить за 7—8 месяцев не менее 360 млн пудов зерна. Это вовсе не мало. Учтем, что за последние 8 месяцев существования царской власти заготовили всего на 5 млн пудов больше. Хотя общество ожидало, что после освобождения от «ненавистного» царизма будет достигнут прорыв во всех сферах.

На самом деле результаты хлебозаготовительной кампании могли быть гораздо более успешными. Хлебный экспорт России прекратился, и огромное количество зерна могло поступить на внутренний рынок. Однако добиться этого не удалось. Кооперация стала лишь островом стабильности в море хаоса. Ее возможности были все-таки ограничены. Например, на долю Московского народного банка приходилось пока только 2.5 % денежных вкладов. При этом деятельность частных организаций, всевозможные виды «самозаготовок» населения государство старалось пресекать — для того и вводилась «революционная» хлебная монополия. Власть с самого начала свела к минимуму круг организаторов продовольственного дела, хотя любыми путями следовало его расширять. Лишь осенью стали делаться запоздалые попытки использовать возможности частнокапиталистических предприятий.

Продовольственные комитеты нередко испытывали нехватку всего, что необходимо для хлебозаготовок. Ощущался недостаток средств доставки и распределения продовольствия. Не хватало даже мешков — вместо необходимых 200 тыс. на складах имелось 120 тыс. Осенью обнаружились серьезные перебои с поступлением в кассы продовольственных управ денег, предназначенных для расчетов со сдатчиками зерна. Члены некоторых безденежных управ стали надеяться, что земледельцы привезут им поменьше хлеба. В отдельных местностях в ожидании расплаты за сданные государству продукты крестьяне по нескольку дней проводили рядом со ссыпными пунктами, раскидывали там таборы, по ночам жгли костры. После мытарств крестьяне предпочитали пустить хлеб на самогон, на корм скоту. А самое лучшее для них было — продать продовольствие мешочникам, которые не знали проблемы нехватки мешкав и денег. В некоторых уездах уже весной 1917 г. крестьяне отказались признать закон о хлебной монополии.12

На первое место стали выдвигаться транспортные проблемы. Осенью 1917 г. удельный вес неисправных паровозов достигал '/з (в апреле он составлял 22 %). Нарастала анархия на железных дорогах. Профессиональные союзы и комитеты начали объявлять свои путевые участки самоуправляющимися, занимали по отношению к администрации непримиримую позицию и при любом конфликте смещали ее представителей.13 Отсутствовала координация деятельности разных ведомств. Дошло до того, что за отправку каждого вагона с зерном железнодорожные чиновники стали брать с работников Министерства продовольствия взятку в размере 1000 р.14 Все это усугубляло продовольственные трудности.

В итоге в городах появились первые «хвосты», т. е. очереди за хлебом, сахаром, чаем, табаком. Люди простаивали в них ежедневно по 2—3 часа, а то и больше. Это изнуряло и раздражало их. Не случайно в 1917 г. «хвосты» называли «современными политическими клубами».15 Среди стоявших в очередях с необыкновенной настойчивостью муссировались слухи об огромных количествах припрятанных товаров, о дружном объединении всех торговцев с целью обобрать народ. Так готовилась почва для анархических выступлений, в том числе массовых погромов торговых заведений. «Каждый день можно было ожидать погромов», — констатировал наблюдатель.16 Как представляется, значение «хвостовых» собраний для судеб государства не оценено (вспомним, что вера в Советское государство в 1980-х—начале 1990-х гг. нередко подтачивалась именно в продовольственных и мануфактурных очередях).

В 1917 г. непривычные к многочасовому простаиванию в «хвостах» горожане начали организовываться и посылать в продовольственные управы делегации, члены которых, по словам очевидцев, там «скандалили и ругались».17 Возникло такое явление, как «хвостовая контрреволюция». Характеризуя ее, современник писал: «На порядочном расстоянии от „хвоста" был слышен шум и крик, издали можно было подумать, что происходит перебранка с потасовкой. На самом же деле шел политический разговор».18 Во время таких «разговоров» верх брали горластые смутьяны, выступавшие с антиправительственных позиций. «Известия Тульского губис-полкома» в сентябре 1917 г., в частности, сообщали, что завсегдатаи «хвостов» были «возбуждены агитацией неизвестных лиц» и для усмирения приходилось привлекать отряды милиции.19

Основы политической устойчивости разрушались — во многом из-за порочной организации распределения съестных припасов. Возникал страх перед будущим, распространялись слухи о вплотную надвинувшейся угрозе голода. Осенью 1917 г. Москва ужасалась впервые введенной полукилограммовой дневной норме хлеба; хотя до голода тут была дистанция огромного размера.20 Что касается так называемых «голодных» волнений, то следует выяснить их причины. Вот как развивались события. Горожане из «хвостов» — в основном женщины — собирались у помещений продовольственных управ, оскорбляли их сотрудников; примечательно, что требовали они выдачи пшеничной муки и сахара.21 Затем «голодающие» отправлялись не за хлебом, а медленно расходились по домам, «с шумом и постепенно» — сообщал, в частности, Бюллетень Петроградского особого по продовольствию присутствия 18 ноября 1917 г. Тот же источник справедливо отмечал, что в городах «главной причиной возбуждения был не недостаток хлеба, а определенная травля».22 Нехватку отдельных видов продуктов (привычных в недавнем прошлом, но не крайне необходимых) граждане воспринимали как катастрофу, а погромная агитация усугубляла страх перед будущими продовольственными лишениями. Соответствующую роль могло сыграть спекулятивное мешочничество. Государство было не в состоянии остановить его. Противодействуя же нелегальному снабжению, оно становилось главным врагом его многочисленных представителей. Похожую коллизию наблюдаем в начале 1990-х гг., однако тогда она разрешилась легализацией мешочничества и это привело к спаду общественного напряжения, предотвратило конфронтацию государства и части народа.

Вместе с тем «хвосты» в 1917 г. становились своего рода «школой мешочничества» для очень многих граждан. Раздраженные пустым времяпрепровождением, неразумной тратой сил тысячи людей направили свою социальную энергию в сферу самоснабжения и спекуляции (нечто подобное также наблюдаем в начале 1990-х гг., на заре так называемого челночничества). В этом — положительное значение вольной добычи провизии и товаров; альтернативой ей была реализация человеческих возможностей в области грабежей или же «революционных битв». Пламя «русской смуты» разгорелось бы раньше и ярче.

К концу сентября—октябрю положение в стране сильно ухудшилось. Социальный и политический кризисы имели причиной и следствием серьезное ослабление государственной власти, соответственно — ухудшение состояния и даже разрушение ее продовольственной организации. Пороки хлебной монополии выявились в полной мере. Между тем нарастала инфляция, деньги быстро обесценивались. В таких обстоятельствах стало ощущаться оскудение государственных запасов провизии. Крестьяне сплошь и рядом отказывались отдавать государству хлеб по^твердой цене. Нередко свои поступки они объясняли «идейными» соображениями — не-' согласием с действиями «буржуазного» Временного правительства и своей солидарностью с большевиками. Или земледельцы начинали выступать с заявлениями: «Армии дадим, а городу не желаем».23

Первопричину провала хлебной монополии обнаруживали еще современники. Так, в октябре 1917 г. на совещании Казанской продовольственной управы было заявлено: «У нас нет ни власти, ни какой-либо силы, чтобы выкачать хлеб из населения...».24 На состоявшемся во второй половине ноября правительственном совещании видный теоретик кооперации и товарищ министра продовольствия В. И. Анисимов, подводя итоги развития событий в предшествующие месяцы, особо подчеркнул: «Нужен порядок, нужен закон, нужна твердая власть. При отсутствии этих условий нет никакой возможности наладить продовольственное дело. Мы находимся на краю гибели».25 Слабеющая власть и проведение государственной хлебной монополии — вещи несовместимые.

Непоследовательностью отличалась деятельность самих правительства и Министерства продовольствия. В августе на заседании кабинета министров обнаружились совершенно разные подходы. Министры финансов, торговли и промышленности высказывались за «открытие свободных покупок» и «против принятия (по отношению к нелегальной торговле. — А. Д.) репрессивных мер». В ответ им министр продовольствия А. В. Пешехонов решительно заявил, что «он не отменит хлебную монополию». Новый руководитель ведомства (возглавивший министерство в сентябре) С. Н. Прокопович не смог ничего радикально изменить в системе заготовки и распределения продовольствия. При нем политику ведомства можно назвать страусиной. Многие видные продовольствен-ники стали добиваться установления «монополии без твердых цен» — явления невозможного вроде несоленой соли или горького сахара. Сам Сергей Николаевич лично давал разрешения отдельным группам нелегальных снабженцев в ряде случаев и в качестве исключения перевозить мешки с продовольствием.26

Противоречивость ситуации вызвала хаотичность действий продовольственных организаций разных уровней и регионов. Волостные продовольственные комитеты, которые находились ближе всего к недовольному продовольственной политикой народу, решительно высказывались против нее и по существу противодействовали ее осуществлению.27

Хлебная монополия приводила к обострению межрегиональных противоречий. Нередко губернские и уездные продовольственные комитеты хлебопотребляющих районов, заинтересованные во ввозе провизии любыми путями, занимали антимонопольную позицию. Например, Нижегородский и Астраханский комитеты в сентябре—октябре добивались повсеместной либерализации торговли и отмены твердых цен.28 Наоборот, там, где зерно производилось в больших количествах, члены продовольственных органов в целях создания крупных запасов старались прекратить вывоз съестных припасов за пределы подведомственных им территорий. В этих районах хлебную монополию государства поддерживали, но весьма своеобразным способом. Ставропольский губпродком выступал против любой «продовольственной альтернативы» и саботировал, например, решение Временного правительства о допущении некоторых частных предпринимателей к заготовке хлеба; однако ратовал за введение свободы продажи зерна в одной «своей» губернии.29 Местный сепаратизм стал проявляться в важнейшей — продовольственной — сфере. Хотя сопротивление региональных органов «центру» отнюдь еще не приняло масштабов и тех крайних форм, какие характерны для 1918 г.

Наконец, отличную от всех — в основном демагогическую — позицию занимали Советы. Они не были отягощены негативным опытом исполнения властных функций. Хлебная монополия представлялась их деятелям весьма революционным мероприятием. Рекомендовалось лишь решительней и скорее идти по избранному пути.30 Тогда некоторым казалось, что усиление «антибуржуйской» направленности хлебной монополии приведет к успеху. Несколько месяцев нахождения советских правителей у власти развеют иллюзии. Тем не менее продовольственная монополия Временного правительства готовила приход к власти крайних левых деятелей.

В целом власть оказалась не в состоянии контролировать выполнение закона от 25 марта 1917 г. Осенью у государственных продовольственников окончательно опустились руки. «Все нарушения положения о хлебной монополии оставались совершенно безнаказанными», — заявил в ноябре 1917 г. один из товарищей министра продовольствия С. А. Ершов.31 Простые люди в большинстве своем стали отрицательно оценивать результаты продовольственной политики Временного правительства и единодушно заявляли о ее провале.32 Они окончательно разочаровались в самой возможности получить какую-либо помощь со стороны государства и уверились в том, что их бросили на произвол судьбы. Происходил психологический перелом, ибо людям трудно было отказаться от привычного образа жизни, по сути стать нарушителями закона. Однако осенью уже многие тысячи жителей на свой страх и риск предпринимают экспедиции за провизией.

МЕШОЧНИЧЕСТВО: ЕГО ФОРМЫ И МАСШТАБЫ В 1917 г.

Первые признаки формирования мешочнического движения обнаруживаем уже через несколько месяцев после начала Первой мировой войны. Пользуясь возникшей тогда значительной разницей в ценах на продовольствие (до 100 %) между разными регионами мелкие хлебные спекулянты — мешочники «делали бизнес».33 Между тем начало собственно движения мешочников относится к 1917 г. Тогда оно получило широкое распространение. Впервые о серьезной «ходаческой опасности» («ходоки» — мешочники, раздобывшие разрешения на право закупки и провоза провизии для уполномочивших их коллективов) заговорили в мае 1917 г. На первых порах не очень-то задумывались о глубинных основаниях распространения нелегального снабжения, более того, по привычке его связали «с участием агентов немецкого шпионажа».34 Постепенно приходило осознание сложности и противоречивости явления. Кооператор и член экономического отдела Петросовета меньшевик-интернационалист Н. А. Орлов справедливо обратил внимание на то, что «мешочничество — атрибут хлебной монополии».35

Напомним, что причиной роста мешочнического движения не стал в первую очередь голод. Причины прежде всего обнаруживаем в порожденном войной и усугубляемом хлебной монополией дефиците отдельных видов продуктов. Не случайно нелегальное снабжение стало распространяться с мая 1917 г. Именно тогда Центральный продовольственный комитет принял решение о запрете выпечки и продажи белого хлеба, булок и печенья в целях экономии масла и сахара — вспомним о «хлебе равенства» Великой Французской революции. Тогда из Поволжских губерний в мешках повезли в крупные города эти ставшие дефицитными и потому желанными для населения продукты. Председатель нижегородской комиссии по передвижению войск Матрони уже в июне 1917 г. отметил в своем отчете: «Ежедневно на всех судах массовый привоз муки, булок и баранок с Низовья... Прорыв хлеба по всему фронту явление естественное».36 Матрони обращал внимание на «массовый характер» перевозки мешочниками пшеничного хлеба. По его словам, пассажиры, у которых обнаруживали до 10—12 пудов белого хлеба и баранок, в свое оправдание заявляли, что «они везут ... для себя». Наделе среди ходоков летом 1917 г. преобладали спекулянты, перевозившие съестные припасы в целях перепродажи.37

Рост нелегального спекулятивного снабжения был ускорен в связи с ростом инфляционных ожиданий россиян, вызванным утратой всякого доверия к финансовой политике и денежной системе государства. К осени российские деньги сильно обесценились; не в последнюю очередь процесс определялся и неудачами продовольственной политики государства. Этому содействовала также циркуляция слухов о скорых политических переворотах, катаклизмах.38 Периодические издания подогревали страсти. В частности, на страницах газеты «Волгарь», а также журнала Нижегородской продовольственной управы «Продовольствие» был помещен такой призыв: «Надеяться нечего, пусть каждый сам себя спасает и делает, что хочет».39

Инфляционные ожидания в 1917 г. приобретали апокалиптический характер. Народ попытался сохранить хоть что-то из своих денежных накоплений и принялся скупать «валюту» 1917 г. Самой устойчивой «валютной единицей» в то время был пуд хлеба; значит, требовалось срочно ехать в хлебные губернии или посылать туда ходоков. При этом мешочники денег не жалели. Стремились поскорее избавиться от них, отдавая крестьянам плодородных районов столько, сколько те запрашивали.

Мешочники гонялись не за любым, а главным образом за высококачественным товаром — городские потребители именно на него предъявляли спрос (проблема голода остро еще не стояла). В Екатеринодар, например, отправлялись исключительно за белой пшеничной мукой (так называемой сеянкой), на Южный Урал — за мукой, изготовленной из твердых пшениц с высоким содержанием белка. Конкуренция между мешочниками была слабой, хлеб на местах имелся в изобилии и продавался по низкой цене. Трудности были незначительны по сравнению с будущими испытаниями. Речь идет о «золотом веке» мешочничества, о котором бывалые ходоки впоследствии вспоминали с тоской.

Летом 1917 г. появляется группа мешочников, именуемая «потребителями». В то время к ней принадлежали деятельные и дальновидные жители сел и городов, которые постарались увеличить свои личные запасы провизии. Поскольку доверие к власти было подорвано и распространялись слухи о приближении голода, они на свой страх и риск предпринимали поездки за хлебом. Их примеру следовали соседи и знакомые, объяснявшие свои действия тем, что «все едут».40 При рассмотрении причин роста мешочничества на состоявшемся уже в ноябре 1917 г. Всероссийском продовольственном совещании голоду отводилось последнее место.41 В большинстве случаев гораздо более важную роль (наряду со стремлением получить спекулятивную прибыль) играла тяга многих людей к обеспечению «сытости в будущем», т. е. к накоплению необходимых продуктов.

Потребительское мешочничество становилось характерной чертой образа жизни значительной части населения. Население постепенно приучалось само заботиться о своем снабжении. Каждый, отправлявшийся по делам в деревню, запасался мешком. «Мука идет в небольших количествах, тащит ее в город чуть не каждый прибывающий в него из деревни», — сообщал в начале сентября бюллетень Тульского губернского продовольственного комитета.42

К тому же в осенние месяцы 1917 г. власти хлебопроизводящих губерний вводят запреты на отправку продовольственных посылок, которые служили важным подспорьем в снабжении населения съестными припасами. Это будоражило население и способствовало нарастанию мешочничества. По количеству участников потребительское нелегальное снабжение начинает преобладать. Хотя ходоки-спекулянты совершали регулярные и частые (раз в неделю) «челночные» поездки, все же в вагонах и на пароходах их численность была намного меньше численности мешочников-«потребителей», отправлявшихся за хлебом для себя и своих семей. Между тем в отличие от спекулянтов «потребители» вынуждены были соблюдать «режим экономии»: экономили на взятках государственным контролерам, не тратились на приобретение легали-зовывавших провоз провизии документов. Вообще действовали на свой страх и риск, нередко становясь добычей мародеров всех мастей. Ясно, что много привезти домой им не удавалось. Вклад профессионалов в снабжение населения съестными припасами преобладал.

Каковы масштабы мешочнического движения в период его быстрого нарастания осенью 1917 г. Заслуживают ли внимания приводимые некоторыми очевидцами данные о «нашествиях» уже в то время сотен тысяч вольных добытчиков хлеба?43 В доказательство приводятся такие, например, данные: в конце октября—начале ноября 1917 г. на станцию Шихраны Цивильского уезда Казанской губернии ежедневно прибывало несколько тысяч, а на пяти станциях Челябинского уезда скопилось до 15 тыс. мешочников.44 Предполагается, что подобное происходило повсеместно. Однако эти факты говорили не столько о масштабах движения, сколько о бестолковости действий нелегальных снабженцев в революционном году, а именно о неразумной концентрации их в отдельных населенных пунктах. На упоминавшемся Всероссийском продовольственном совещании (ноябрь 1917 г.) представитель Екатеринославской губернии Г. В. де Сен-Лоран свидетельствовал: «Сейчас у нас есть ходоки от пятнадцати-двадцати губерний...эта волна ходоков нахлынула на нас».45

Неумение правильно определить маршрут движения происходило из-за недостатка «профессионального» общения. Мешочники, как правило, еще не располагали широкими связями, соответственно не был налажен и обмен информацией. В большинстве случаев среди ходоков очень медленно распространялись сведения о состоянии цен и хлебных запасов на местах. В результате мешочники постоянно скапливались в одних и тех же местностях, подвергая себя дополнительным испытаниям и лишениям, а главное — сильно конкурируя друг с другом при покупке провизии у крестьян. Сотни тысяч мешочников появятся позднее.

Заслуживает доверия точка зрения известного экономиста Бориса Фроммета. В аналитической работе, посвященной изучению народнохозяйственной ситуации в России в 1917 г., он свидетельствовал о наличии десятков тысяч мешочников в последние месяцы того года.46 О «десятках тысяч ходоков» говорил и товарищ министра продовольствия В. Н. Башкиров на состоявшемся в начале ноября совещании в министерстве. Современникам и такие масштабы описываемого явления представлялись огромными. Тот же Башкиров поражался его«грандиозным размерам».47 Первые признаки бури люди в 1917 г. принимали за саму бурю и потому преувеличивали масштабы нелегального снабжения. Еще и осенью 1917 г. мешочничество — движение народное, но не всенародное, и в этом отношении говорить о его всеобщности не стоит. Наблюдатели в то время лишь предвидели возможный массовый поход за хлебом. Один из них писал: «Население целых губерний готово подняться...миллионы голодных затопят юг».48

Цифры отражают довольно внушительные масштабы мешочнических перевозок, но только по отдельным направлениям и в некоторых местах. Так, с мая по декабрь 1917 т. на Киево-Воронежской железной дороге они равнялись 3.5 млн пудов хлеба.49 В октябре вольные добытчики хлеба транспортировали из Челябинского и Троицкого уездов Оренбургской губернии до 500 тыс. пудов зерна, из Екатеринославской губернии — до 1 млн. Из Самары в отдельные периоды ежедневно отправляли по 15—20 тыс. пудов зерна.50 Вспомним, что число подобных излюбленных мешочниками местностей был невелик и потому масштабы мелких нелегальных продуктовых поставок не стоит преувеличивать, несмотря на внушительность отдельных цифр.

К тому же нелегальное снабжение действовало еще в условиях конкуренции со стороны официальных и полуофициальных снабженческих структур. Об успешной деятельности кооперации уже говорилось. Кроме того, действовал полулегальный средний бизнес, не вписывавшийся полностью в систему хлебной монополии. Существовало, например, так называемое вагонничество — закупка и транспортировка од-ного-двух вагонов провизии представителями частных фирм.51 Дело было поставлено основательно. «Вагонники-предприниматели рассылали по базарам хлебных районов своих эмиссаров, которые, не смущаясь высокими ценами, скупали оптом продовольствие и грузили его в вагоны. Конкуренция пока еще сужала размеры деятельности самоснабженцев и мелких перекупщиков. Впрочем, «вагонничество» в конце концов конкуренции не выдержало, поскольку в 1918 г. ситуация на дорогах станет такой, что к каждому вагону придется ставить по несколько охранников.

Между тем на приведенные выше отдельные данные о масштабах мешочнических перевозок то и дело ссылались работники продовольственного ведомства. При этом абсолютизировалась опасность со стороны вольных добытчиков хлеба. Думается, в 1917 г. стала складываться традиция, усвоенная впоследствии советскими служащими. А именно: представители власти, не решившие поставленных перед нимизадач, превращали мелкого нелегального снабженца в главное зло. Так, на Всероссийском продовольственном совещании (ноябрь 1917 г.) работник Министерства продовольствия по заготовкам в Казанской губернии Словецкий назвал мешочников, вывезших из этой губернии в общей сложности до 1.5 млн пудов зерна, «главной причиной, почему нельзя дать хлеб потребляющим губерниям». Однако продовольственники противоречили сами себе. Тот же Словецкий указал, что «в губернии имеются миллионы пудов хлеба», и, стало быть, дело прежде всего сводилось к неспособности государства мобилизовать огромные наличные продовольственные ресурсы. На совещании представитель Уфимской губернии прямо признался: «Заготовка слабо шла и до появления мешочников».52 Нелегальный товарооборот в 1917 г. (не считая самых последних его месяцев) играл не главную роль. Попробуем оценить его «по гамбургскому счету». Допустим, в стране существовало даже несколько сот тысяч мелких нелегальных снабженцев. С учетом доставки ими в среднем по 4—5 пудов съестных припасов один раз в месяц они от силы могли перевезти несколько миллионов пудов. Если же исходить из данных, приводимых Б. Фромметом (относительно десятков тысяч ходоков), то эта цифра станет на порядок меньше. В любом случае она выглядит не слишком большой в сравнении с цифрой, характеризующей государственные хлебозаготовки (360 млн пудов).

Между тем в отдельных районах провизия мешочников в 1917 г. служила серьезным подспорьем в продовольствовании российского населения. Нелегальные поставки нередко освобождали людей от необходимости стоять по многу часов в «хвостах», помогали смягчить последствия все чаще повторяющихся (после корниловского мятежа) перебоев в поступлении продовольствия в регионы. Государство все хуже справлялось с проблемой транспортировки и распределения, в то время как нелегальные снабженцы доставляли продукты прямо к столу жителей, в их кладовые или на рынок. В последние месяцы 1917 г. ходоки доставили в Калужскую губернию почти 3 млн пудов хлеба, а государственные органы — 1156 тыс.53 Забегая вперед, отмечу: довольно скоро кризис приобретет тот характер, который принято называть системным, и государство повсеместно перестанет справляться с ситуацией — тогда значение мелкого и мельчайшего нелегального снабжения в каждом районе резко вырастет.

Теперь — о составе слоя мешочников в 1917 г. и прежде всего в его региональном аспекте. Активнее всех в нелегальном снабжении участвовали представители населения хлебо-потребляющего Московского региона. «Вторая столица» располагалась на пересечении многочисленных транспортных путей. Туда устремлялись в поисках еды и в целях продажи провизии многие тысячи россиян. Внешним признаком московских вокзалов и железнодорожного узла с конца сентября стали крыши вагонов, усеянные мешочниками; всякому порядку на вокзалах и пристанях приходил конец. Инфляционные ожидания в крупных городах всегда выражены сильнее и соответственно тон в области спекулятивной деятельности задавали москвичи. К тому же среди них насчитывалось очень много незанятых и обладавших денежными запасами людей, привычных к торговым операциям. Наконец, мешочникам удавалось легко находить общий язык с московскими чиновниками — может быть, в Москве сильнее проявилась определенная историческая традиция поведения государственных служащих (патриархальная русская в отличие от бюрократической европейской). В 1917 г. город занял совершенно особое положение на нелегальном рынке. Вот что писал посетивший Москву 27 сентября житель Нижнего Новгорода Е. А. Дунаев: «Такое впечатление, будто Москва горит, на всех вокзалах толпы людей с корзинками, чемоданами, узлами. Не думайте, что это домашние вещи — это все спекулятивная мануфактура (закупленная на московских рынках для обмена на деревенский хлеб. — А. Д.)».54 Подобного ажиотажа в других городах не было и в помине.

Далее. Среди мешочников все более заметную роль играли жители тех районов, в которых государство не выполняло взятые на себя снабженческие обязанности. Не случайно, например, одно время мешочников называли «калужанами». В Калуге и ее губернии не было крупных фабрик, там проживало много стариков-пенсионеров, семей военнослужащих. Потому продовольственное начальство не обращало на этот регион особого внимания (в скором времени советские официальные снабженцы о нем попросту забудут). Хлебные эшелоны делали в губернии в основном транзитные остановки. Местные жители были вынуждены проводить время в экспедициях за провизией. Журнал Министерства продовольствия указывал осенью 1917 г. на передвижение «массы крестьянок» из Калужской губернии в Тамбовскую.55 Немного позднее, на рубеже 1917—1918 гг., увеличится поток добытчиков хлеба из Северо-Западного региона и соответствующее значение приобретет выражение «петроградцы».

Мешочничество в 1917 г. существовало в двух видах: индивидуальное и «ходачество». Вольные добытчики провизии еще только учились объединяться, создавать свои коллективы и потому среди них преобладали так называемые индивидуалы. Они представляли собой исключительно мешочников-«потребителей» и работали по схеме «каждый за себя»; жители на свой страх и риск поодиночке отправлялись в хлебные экспедиции. В отличие от них ходоки получали полномочия от формальных или неформальных объединений горожан и крестьян (т. е. домовых комитетов, воинских частей, заводов, больниц и т. д.), имели на руках официальные разрешения на закупку и доставку продовольствия. В отдельных случаях группы ходоков возглавлялись членами продовольственных комитетов хлебопотребляющих губерний и представляли что-то вроде команд официальных мешочников.56 Ходоки занимались и потребительским, и спекулятивным промыслами. Особое значение приобретало «ходачество» солдатское и от домовых комитетов. В то же время государственные деятели, как правило, не старались разобраться в разновидностях мелкого нелегального снабженческого движения. Всех его представителей огульно зачисляли в разряд ходоков. Считалось даже неприличным анализировать данное явление. В этом, в частности, ярко проявилось высокомерное отношение служителей власти к простому люду, барское упрямое нежелание внимательно разобраться в истоках его неофициальной хозяйственной самодеятельности.

Между тем несомненный интерес представляют социальный облик и структура разраставшегося сословия мешочников 1917 г. Среди вольных добытчиков хлеба были различные группы населения, за исключением преподавателей учебных заведений, земских служащих, духовенства, кооперативных работников.57 Кстати, в 1918 г. и эти профессиональные группы вольются в армию участников нелегального снабжения.

Сначала самостоятельной добычей провианта стали активно заниматься крестьяне хлебопотребляющих губерний, ибо они уже в 1917 г. непосредственно столкнулись с проблемой голода и вынуждены были сами спасать себя. Характеризуя социальный облик мешочников, один из источников в ноябре отмечал: «Со многих станций ежедневно вывозятся запрещенные к вывозу продовольственные продукты... в виде ручного багажа женщинами и солдатами».58

Нелегальное снабжение в 1917 г. нередко становилось женским занятием. Это обстоятельство отличает социальный состав вольных добытчиков провизии в то время. Значительная часть мужчин тогда еще была востребована в промышленности, армии и сельском хозяйстве. Летом среди мешочниц преобладали мелкие торговки из городов и с железнодорожных станций. Они добывали провизию прежде всего в целях спекуляции. Их называли «плакальщицами». И вот почему. Крестьяне и сотрудники волостных комитетов хлебных районов еще с опаской обходили запреты на торговлю. Однако они жалели «ходачек», которые, выдавая себя за солдатских вдов, вымаливали — «выплакивали» хлеб.

Поздней осенью мешочницы уже в основном стали относиться к разряду так называемых «потребителей». Периодическая печать, в частности, сообщала о массах крестьянок из голодающей Калужской губернии.59 Между тем удельный вес женщин среди работников нелегального снабжения в тот же осенний период стал быстро сокращаться. Для них поездки в хлебные районы становились все более затруднительными из-за нарастания сложностей передвижения по стране. К тому же в результате демобилизации армии, роста безработицы не у дел оказалось множество мужчин, которые и занялись мелкой торговлей провизией, спекулятивным мешочничеством.

Важнейшая роль в развитии мешочнического промысла принадлежала солдатам. Прежде всего, они помогали перевозить продукты ходокам. Последние платили деньги или отдавали часть провизии военнослужащим и без опаски в их теплушках перемещали съестные припасы с юга в центральные губернии.60 Вместе с тем в 1917 г. среди добытчиков хлеба, главным образом среди профессионалов-спекулянтов, был очень высок удельный вес самих солдат. Многие располагали «первоначальным капиталом», достаточным для покрытия расходов на регулярные экспедиции в деревни. Они неплохо заработали, продавая воинские провиант и имущество. Осенью дело дошло до активной торговли солдат с неприятелем. Обратимся к документу — докладу интендантства Северного фронта, направленному в Ставку главного командования. В нем указываются местности, где на протяжении многих верст между «своими» и «чужими» окопами сооружены «форменные рынки с ларьками». Днем и ночью велась оживленная торговля. Немцы покупали продукты питания, а расплачивались спиртными напитками, российскими деньгами и кредитными билетами. Из тыловых интендантских складов солдаты переправляли к передовым позициям обозы с продовольствием. Показательно, что начальники интендантства понимали бесполезность требований прекращения этой торговли и предлагали всего-навсего «обратиться к противнику ввести торг в надлежащие рамки».61 Разболтанность нижних чинов, хаос в войсках к исходу 1917 г. достигли апогея.

Под видом поездок в краткосрочные отпуска солдаты отправлялись из своих городских гарнизонов за хлебом. О них министр продовольствия С. Н. Прокопович рассказывал в октябре 1917 г.: «С отпускными солдатскими билетами люди в серых шинелях, совершенно беззастенчиво врываясь в поезда, делают систематически один рейс за другим, закупают хлеби привозят его».62 По свидетельству Прокоповича, такие «отпускники» еженедельно предпринимали экспедиции за хлебом. Они брали с собой жен и детей — вместе можно было больше привезти продуктов.

Распространилось солдатское «ходачество». Воинские части посылали своих делегатов в хлебные губернии, снабжали их документами своих комитетов и собранными вскладчи-ну деньгами. Доставленную таким образом в гарнизоны провизию солдаты нередко продавали на городских базарах.63 Газета «Питер» 15 декабря 1917 г., в частности, констатировала: «Базарные торговцы, арендующие у города за бешеные цены на площадях столицы места под торговлю, хотят уже прикрывать лавочки из-за невозможности конкурировать с „товарищами" в серых шинелях, торгующими „беспошлинно"».64

Участие в нелегальном снабжении стало главным занятием определенной части солдат. Военнослужащие были сплочены и вооружены, не считались ни с какими властями, деятели продовольственных комитетов оказывались перед ними беспомощными.65 Разложившаяся армия стала носительницей разрушительных начал в общественной жизни. Запреты на перевозку провизии ее представители игнорировали, сплошь и рядом применяли насилие по отношению к администрации. Мешочничество военнослужащих усугубило дезорганизацию на железных дорогах, на водном транспорте. Вместе с тем оно содействовало отвлечению представителей «серошинельной» массы от участия в анархических акциях.

Солдатское «ходачество» представляло собой противоречивое явление. В последние месяцы 1917 г. оно стало спасительным для многих провинциальных городов и хлебопотребляющих сельских районов. «Спекулирующие солдаты, обратившие мешочничество в особого рода промысел, приносят населению громадную пользу. Не будь их, ужасы голода проявились бы раньше и выявились бы с гораздо большей силой», — утверждала на рубеже 1917—1918 гг. газета «Русские ведомости».66

Из солдатских «ходачества» и «отпускничества» выросло масштабное профессиональное мешочничество 1918 г. Разъезжавшиеся по домам демобилизованные или дезертировавшие солдаты, привыкшие к занятиям «челночной» торговлей, прикупали по несколько мешков муки. В родных деревнях и городках, выгодно распродав провизию и не найдя достойного, по их мнению, места для применения своих сил, они посвящали себя целиком занятиям мешочничеством. К тому же «серые шинели» играли роль бродильного элемента в деревне. По их примеру мешочниками-профессионалами становились те из крестьян и горожан, кому удавалось изыскать упоминаемый «первоначальный капитал».

Что касается применения мешочниками насилия по отношению к деятелям государственной администрации, то надо иметь в виду одно важнейшее обстоятельство. Дело в том, что ходоки теряли терпение. Они проводили долгое время на вокзалах, на берегах рек возле пристаней. Домой из своих экспедиций возвращались измученные и, как отмечали очевидцы, «исхудалые от бескормицы».67 Правда, после 1917 г. на долю мешочников выпали еще большие испытания (например, ходоки отправлялись за хлебом в 1917 г. с деньгами, а в 1918 г. с наполненными мануфактурой мешками — дорога становилась вдвое труднее). Людям приходилось бояться «реквизиций» вещей и продуктов, да и условия существования в пути нередко становились невыносимыми. А главное, простой россиянин не мог понять такое противоречие: государство не может обеспечить граждан всем необходимым и в то же время мешает им самоснабжаться. Осознание этой вопиющей несправедливости служило оправданием выступлений против представителей государства. Таким образом, нападки на работников администрации и транспорта нужно объяснять не только народной разнузданностью, они были спровоцированы серьезными ошибками в области продовольственной политики.

Между прочим, нередко мешочники пытались решить проблему цивилизованными методами, путем диалога с властями. Имеются данные о создании ими больших коллективов в целях доведения своих требований до сведения властей. Так, 29 октября делегация ходоков присутствовала на заседании Нижегородского губернского продовольственного комитета. Тогда их представитель заявил: «Необходимо давать разрешение на покупку хлеба, если не отдельным лицам, то представителям волостей. Если не можете дать хлеба, то дайте возможность его купить...».68 В тот раз губпродком пошел навстречу нелегальным снабженцам и дело кончилось миром. Совершенно иначе развивались события в Уфимской губернии. В ноябре председатель продовольственной управы А. Д. Цюрупа прогнал членов делегации ходоков, заявив: «Мы не можем нарушать закон».69 В итоге уже в начале декабря в Уфимской губернии было зафиксировано появление групп вооруженных мешочников. Со временем их члены все чаще начнут пускать в ход огнестрельное оружие. При Временном правительстве, о котором говорят как о «безвольном» и «нерешительном», ничего подобного не наблюдалось.

С октября 1917 г. появляются сообщения о том, что «едут группы мешочников». Объединение сил ходоков станет в конце концов важнейшим условием их успехов. Случалось даже, что продовольственные управы потребляющих продукты уездов направляли «за добычей» мешочнические коллективы, возглавлявшиеся местными государственными продо-вольственниками. Общественные организации, трудовые коллективы, объединения жильцов, целые деревни и села посылали за хлебом в плодородные губернии по нескольку человек. В этом плане представляет особый интерес «ходачество» от домовых обществ. Оно стало своего рода легальной формой организации нелегального снабжения.

 

Полный текст находится здесь http://krotov.info/libr_min/05_d/av/ydov_02.htm

Картина дня

наверх